Диалоги с молодыми драматургами. Полина Гриб: пьеса «Па балотах начамі ходзяць аблокі», связь между телом и душой, любовь к болота и озёрам

 Мы возвращаемся с новым «Диалогом» об очередной пьесе, написанной в рамках ХIII Международной драматургической лаборатории. Беседовала и записывала Евгения Бачило – редактор ЦБД.

 

Автор: Полина Гриб

Самоидентификация: Белоруска. Христианка. Культуролог.

Одна случайная фраза: «Придумай себе свой свет».

Пьеса: «Па балотах начамі ходзяць аблокі»

Главная героиня – Ядя (юная и взрослая), она:

1. 1. В молодости теряет своего мужа в пожаре;
2. 2. Спустя 50 лет становится известной во всей округе учительницей -> подвергается публичному осуждению из-за того, что не ходит на могилу к Володе -> не верит, что в гробу находятся его останки -> не чувствует его душу рядом.
3. 3. От друга, который болен онкологией, узнаёт реальную причину смерти мужа;
4. 4. Вспоминает об удивительном острове на болоте, про который ей рассказывал муж-> идёт на поиски души своего любимого-> наконец воссоединяется с ним;
5. 5. Хочет остаться вместе с Володей в мире мёртвых-> ради него соглашается продолжить жить на земле -> сумев найти душу любимого, она наконец принимает свою потерю.

 

Па балотах начамі ходзяць аблокі. Спускаюцца з неба, толькі месяц выйдзе, ды сыходзяць між ялінамі да самай багны. Шчакочуць сабе жываты імшарніцай, пакідаюць расу на журавінах, ахінаюць сном неспакойных птушак і жаб. Даплываючы да чорнага балотнага возера, аблокі збіраюцца ў кола і круцяцца вакол вады, хаваючы ў сваім карагодзе таямнічы плывучы востраў. На востраве тым – вечна маладая, вечна зялёная і вечна маленькая бярозка, а пад ёй купінка – бы фатэль з моху. На гэтым фатэлі штоноч сядзяць душы памерлых, па якіх галосяць іх жывыя. І пакуль востраў плыве паўз возера, а аблокі хаваюць яго ў сваім абарончым маросным коле, сядзіць душа і выглядае – ці не прыйшоў да яго хто спаткацца. І плыве, плыве таямнічы востраў колькі гадзін, ад апошняга промня ўчора да першага промня заўтра, і як не прыходзіць да душы памерлай яе чалавек, так яна і сплывае з востравам у нябыт, чакаць наступнае ночы, калі чарга яе надыдзе. А як сплыве, аблокі распускаюць абдымкі, выдыхаюць раняшнюю пару і, аблегчаныя, падымаюцца высока на неба, сустракаць і злагоджваць сонца. І вострава тады — як не было. Толькі раса на журавінах ды чарнее тарфяным дном возера. І ў кожнага чалавека – свая такая ноч, раз у жыцці дадзеная, каб на спатканне з душой памерлага свайго прыйсці. Бо балота ўсё мёртвае захоўвае, а ўсё жывое забівае. Таму і ноч толькі адна, адна на ўсё жыццё.

З’ява першая

На сцэне пачынае слаба свяціць ліхтар, на лаўцы ля плоту сядзяць Маладая Ядзя і Валодзік, абдымаюцца, дыялог адбываецца як бы працягам казкі:

Маладая Ядзя (пяшчотна, шэптам). Слухай, я цябе прасіла аб казцы, каб спакойна развітацца і спаць пайсці адразу, а ты мне якую расказаў? Як заснуць пасля яе?

Валодзік. А гэта па-праўдзе адзіная, якую я ведаю. Мне мама расказвала, як бацька памёр.

Маладая Ядзя. І ці хадзіў ты потым… на балота?

Валодзік. Як быў малы, то баяўся, а як падрос, то ў казкі верыць перастаў. Памёр чалавек – то і памёр, трэба памятаць аб тым, што паспеў зрабіць для людзей, а мой бацька шмат зрабіў, быў кавалём. Але ты ж ведаеш. Шкада, што рана сышоў, што не бачыў, як я школу скончыў, з табой вось не пазнаёміўся. Але што зробіш.

Маладая Ядзя. Так, а вось калі мы пойдзем да маіх бацькоў знаёміцца? Чаму мы не можам пайсці да іх і проста так ім усё расказаць? Яны добрыя людзі, будуць толькі радыя.

Валодзік. Смяешся! Чаго ж яны будуць радыя. Мала таго, што я адзіны сын у мамы, без бацькі выхаваны, жабрак амаль што, ды яшчэ і не такі адукаваны, вунь будаўнічы тэхнікум…

Маладая Ядзя. Ну і з таго, што ты кажаш, то ніводнай прычыны цябе не прыняць!

Валодзік. Ты на мяне праз каханне глядзіш, а бацькі твае па розуме будуць судзіць.

Маладая Ядзя. І што ты прапаноўваеш? Вось так сядзець штоноч і хавацца за вуглом? Больш за тое, нешта мне падказвае, што мама мая здагадваецца. Святло не гасіць у сенях. Яны цябе прымуць, як сына, павер мне.

Валодзік. Веру! Я проста хачу, каб ты была са мной шчаслівая, каб я быў роўня табе. Можа спачатку да канца давучыцца, ва ўніверсітэт пайсці?

Маладая Ядзя. Крыўдзіш, дурны, ты мяне крыўдзіш. Адвучыцца? Раз’ехацца на гады і кінуць мяне? У гэтым сэнс твайго адвучыцца? Не хочаш быць са мной, то так і скажы.

Валодзік. Я баюся.

Маладая Ядзя. Чаго?

Валодзік. Я баюся сапсаваць табе жыццё.

Маладая Ядзя. Бач, які ганарлівы, думаеш, ты справішся аж з тым, каб сапсаваць мне жыццё?

Валодзік. Слухай, усе гавораць пра тое, што табе трэба ехаць у горад, ва ўніверсітэт, і вучыцца далей. Ды я і сам ведаю, без размоваў. Ты ж пішаш як гэты, Пушкін! Ці хто там вядомая жанчына, каторая піша як Пушкін? Во ты такой і будзеш! На ўвесь саюз. А што са мной? А са мной нічога.

Маладая Ядзя. А без цябе нічога. Я ж не змагу пісаць, як ты з’едзеш, альбо я буду далёка. Словы павінныя быць адрасаваныя, павінныя чакаць чытача. А я апрача цябе чытачоў не хачу.

<…..>

Валодзік. Хвалююся ўсё адно. Не роўня я вам. Але я падрыхтуюся і на наступным тыдні прыду сватацца, дамовіліся?

Маладая Ядзя. Цэлы тыдзень яшчэ хвалявацца!

Валодзік. А потым цэлае жыццё цешыцца, як усё добра пройдзе. А што са мной будзеш толькі цешыцца, то я абяцаю.

Маладая Ядзя. Ой, ты мне ўжо казку на ноч спакойную абяцаў… Ладна, я амаль ужо і забылася, што там страшна было.

Стук у дзьверы. Маладая Ядзя палохаецца, цалуе Валодзіка ў шчаку, збягае. Зацямненне.

 

З’ява другая

Стук працягваецца, святлее іншая частка сцэны, бачыцца пакой вясковай хаты. Беднай, але чыстай і светлай. Стол, стул, ложак, шмат кніжак у шафе. На фатэлі дрэмле Ядзя, годная жанчына год 70-ці, у хустачцы на галаве.

Айцец Аляксандр (з-за дзьвярэй). Пані Ядзвіга! Пахвалёны Езус Хрыстус. Гэта айцец Аляксандр!

Ядзя ачомваецца, ўстае, падыходзіць, адчыняе дзьверы. Спакойная, лагодная, нібы стомленая.

Ядзя. На векі вечныя, амэн! Вітам, ойча! Што мне сталася, што айцец духоўны да мяне зазірнуць вырашыў? Праходзьце, сядайце, во акурат маю кубэчак кіпеня, на каву чорную без цукру хопіць, альбо вы сёння нечым іншым хочаце дзень распачаць?

Айцец Аляксандр. Але ж і добра вы мяне ведаеце! Кубэчак чорнай і без цукру, калі ласка!

Ядзя. Як то не ведаць, вы, прабачце, з пятага класу мне чалавек вядомы. І почырк ваш пазнаю з тысячы, і з ходу назаву, дзе коску можаце прапусціць, а дзе паставіце лішнюю, а як лічыць, што ўсе з усімі ў гарадку знаёмыя, то яшчэ з калыскі вас памятаю. (робіць каву, абодва адзін аднаму ўсміхаюцца)

Айцец Аляксандр. Хацеў даўно вам падзякаваць за падтрымку. Я так спалоханы быў, як пасля семінарыі аказалася, што прыйдзецца ў сваёй парафіі служыць, што трэсліся ногі, як ішоў ад цягніка першы раз. Усе суседзі ў лаўках сядзяць, настаўнікі, нават тыя, што лаяліся, як дазнаваліся, што я ў касцёле быў. Памятаю, выходжу на першую Імшу, а перада мной фізік Алег Уладзіслававіч. Глядзіць, нібыта ўсміхаецца, а я яго як бы і не пазнаю, за вушы ён мяне цягаў без усмешкі, як даведаўся, што я таемна міністрантам служу. Дык вось… А вы ж ніколі і ніяк не паказалі, што да мяне як да вучня ставіцеся! І тады, у першую ж Імшу, руку мне пацалавалі. Як я тады ў сабе плакаў, аж трэслася падбароддзе… Дзякуй вам!

Ядзя. То мне прыемная ваша падзяка, але трохі і крыўдна! Ці то вы думалі, што не хопіць мне настаўніцкай мудрасці і выхавання прызнаць у былым вучні годнага дарослага чалавека? А яшчэ і святара! У якіх бы словах вы не рабілі памылкі ў школе, усё ж моц Хрыстовага святарства чалавека асвячае, а тым больш, Алесь, вас. Заўсёды я вас паважала, і як памру, то Богу перадам, што тут у яго як мінімум адзін годны слуга ды ёсць. А на Алега Уладзіслававіча не сярдуйце, дарагі, ён жа фізік. Цяжка чалавеку такога дакладнага розуму глядзець высока і нешта бачыць там, дзе вокам анічога нябачна. Асабліва, як убівалі столькі год у галаву, што глупства ўсё. Прабачце яму, бо сам сабе прабачыць ня можа, хай хоць чужыя крыўды з плечаў чалавека сыдуць.

Айцец Аляксандр. Ды ўжо і прабачыў, і сто разоў ён прабачэння папрасіў. Во акурат на мінулым тыдні быў у яго. На жаль, справы няважныя, зусім слабы. Хіба гэтай вясной да Пана і адыдзе. Анкалогія.

Ядзя. Чула! Жах, што робіцца! Але мы ўжо і не маладыя з ім, ня кожнаму дадзена дажыць да сваёй анкалогіі… Ну але гэта ладна, вы што ж вырашылі з візіту да мяне свой дзень пачаць? А, ой, ойча, прабачце, я ж вам абяцала кніжку ў пазамінулую нядзелю.

(Хоча ўстаць, пайсці за кніжкай. Айцец Аляксандр яе акуратна рукой прыпыняе, відаць клопат на яго твары).

Айцец Аляксандр. Не турбуйцеся, я не па кніжку! Тыя дзьве яшчэ ляжаць, вясною працы шмат, не да чытання крыху.

Ядзя. А што ж тады, мо дапамога вам патрэбная, ойча? Як што, вы ж ведаеце, я ўжо жанчына не маладая, але чым змагу, то заўсёды гатовая дапамагчы.

Айцец Аляксандр. Я хацеў запытацца… Як вы сябе адчуваеце?

Ядзя. Чаго ж, дзякуй, адчуваю сябе добра! Відаць, без гароду ў гэтым годзе, але неяк пражыву. Не горай за чалавека свайго ўзросту пачуваюся.

Айцец Аляксандр. А настрой ваш як? Цяпер вясна, вятры моцныя апошнія некалькі тыдняў, людзі скардзяцца, што цяжка зусім… псіхалагічна.

Ядзя. Які настрой пасля сямідзесяці ў жанчыны, што жыве адна на хутары, айцец? Адзіны магчымы – чакаю.

Айцец Аляксандр. Чаго?

Ядзя. Паштарку з газетамі па панядзелках, аўталаўку па-аўторках і праз чацвер, Імшу ў нядзелю, на вялікія выходныя прыедзе дачка з унукамі, таго і чакаю!

 

Женя. Расскажи про свою самоидентификацию. Твои характеристики словно маленькие кусочки пазла, которые позволяют тебе быть собой.

Полина. У меня могут меняться какие-то роли в плане работы, но я навсегда останусь белоруской. Для меня это очень важно. Максимально важно. Особенно в творческой работе. Не меняется и то, что я христианка. В общем-то, значимость этих двух элементов для меня очень заметна в самой пьесе. Третий ключевой пункт –образование. Я – культуролог. И хоть сейчас не работаю по этой специальности, но, так или иначе, профессия сформировала мой способ восприятия мира. Она позволяет создавать исследования. Даёт возможность одновременно сидеть и на сцене, и на последнем ряду зрительного зала. То же самое, в принципе, происходит и с моим текстом: вроде бы сижу за одним столом у своих приятелей – жителей Несвижа или Браслава, но при этом всё равно остаюсь девчонкой из индустриального города, которая смотрит на жизнь друзей своей оптикой. Поэтому я – белоруска, христианка и культуролог. Без этого меня не существует.

Женя. Расскажи, пожалуйста: как у тебя родилась история про болото, бесконечную, «неумираемую» память.

Полина. Я много времени проводила в краях, где есть лесовое болото. В Верхнедвинском районе услышала, что там неоднократно пропадали люди. Была история про бабушку, которая ушла и уже не вернулась. Люди нашли её ведро и поняли, что она осталась в этом болоте. Меня очень тронуло то, что в принципе любой человек может уйти и не вернуться.

Женя. А что именно тебя зацепило в этом?

Полина. В принципе, болото – это важнейший образ в белорусской культуре, литературе, да и вообще в жизни. Его «сила» заключается в способности убивать живое и сохранять мёртвое. Смерть там словно имеет две стороны: мёртвому болото даёт жизнь, потому что тела не разлагаются до конца, но при этом человек всё равно умирает. В результате тело словно одновременно и мёртвое, и живое. Ещё большую роль сыграла история моей семьи: бабушка умерла от рака. Для дедушки это был удар. Он столкнулся с бесконечной тоской по любимому человеку, которого уже не вернуть. Конечно, к этому времени они были состоявшимися, взрослыми личностями, но это событие сподвигло меня к размышлениям о том, как происходит смирение с утратой у тех, кто потерял своих родных и любимых людей в юности. Возможно ли это пережить? Активно изучая вопрос, поняла: многие люди визуально могут быть стариками, но при этом эмоционально, внутренне, остаются жить в том периоде, когда произошла потеря. Они просто не смогли идти вперед. Не смогли прожить трагедию, отчего многие-многие годы их жизни словно прошли мимо. И вот Ядвига осталась той молодой девчонкой, которая потеряла своего любимого. В тот момент её жизнь стала на паузу. И она в этой же паузе осталась. Да, мы видим пожилую уважаемую учительницу, у которой, кажется, всё схвачено. Но всю свою жизнь она живёт с тоской и чувством вины. Ей не даёт жить и ощущение, что в могиле нет мужа, что он где-то        в другом месте. Словно его душа не обрела успокоения. А если любимый не обрел покоя, то и она не может прийти к смирению. Болото для меня – образ замершей жизни. Нет тела, но нет и души. И Ядя не может найти ни тело, ни душу.

Женя. Одна из самых устоявшихся мыслей нашего мира заключается в том, что тело не равно душа. Но в твоей истории всё наоборот: Ядвига не может нащупать душу потому, что не знает, где находится тело Володи. Получается, всё-таки душа не может существовать без тела?

Полина. Да, именно. По сути, моя пьеса – исследование на эту тему. Я не говорю конкретно: «Не может душа существовать без тела!» Мне важно самой для себя поразмышлять об этом на примере конкретной, хоть и не до конца реальной истории. Разделилась ли душа с телом, когда человек попал в безвременье болота, которое сохранило плоть, но остановило сердце?

 

Айцец Аляксандр. Я не хацеў вас пакрыўдзіць, прабачце! Нядаўна проста моладзь нашая з лесу вярталася, казалі, з некім вы нібыта ў двары спрачаліся, казалі гучна, яны зазірнулі, ці не які злодзей залез, а вы адна… І да таго ж…

Ядзя. І што да таго ж?

Айцец Аляксандр. На гэтым тыдні была зноў малітва на могілках…

Ядзя. Здаецца, я ўжо казала, што не люблю пры ўсіх перажываць сваё гора, хоць яму і паўстагоддзя. А таму хаджу на могілкі сама, во надоечы…

Айцец Аляксандр. Спадарыня Ядзвіга… Помнік па мужы вашым заваліўся на бок. Ужо тры месяцы як, ажно нешта расці пачынае. Мы з жанчынамі пасля малітвы крыху абарвалі…

Ядзя. Дзякуй (жорстка).

Айцец Аляксандр. Крыху абарвалі траву, але ж яго так проста не паправіць, то я і падумаў, як вам патрэбная дапамога…У тым ліку матэрыяльная…

Ядзя. Мне сорамна, што вы вымушаеце перад вамі апраўдвацца, Алесь. Я не хаджу на могілкі так часта, сапраўды. Толькі я са сваім спачылым мужам і так размаўляю. Выходжу на вуліцу і размаўляю. Часам, сваруся, што не адказвае, што не паказваецца, што анідзе я не адчуваю, ці ёсць ён, ці няма, ані жывы ані мёртвы, ні ў ветры, ні ў зямлі пад каменем. Вы ведаеце, як ён загінуў?

Айцец Аляксандр. Прабачце мне, што балюча закрануў…

Ядзя. Я была цяжарная, хіба ці не апошнія тыдні насіла. І ён раптам выехаў некуды пад вечар, пакуль я ў бацькоў была, ды знік. Ані матацыклу, ані гуку ад яго самога. Дзень, два, тры. Адразу сябры шукаць пачалі, мяне з хаты не выпускалі нават, каб глупстваў не нарабіла. Цяжарная жынчына бывае страшная ў сваім адчаі. На чацвёрты дзень знайшлі абгарэлыя рэшткі матацыклу. Відаць, позна вяртаўся дадому, не заўважыў слуп. Але і пажарышча ніхто не заўважыў, тое на аб’яздной дарозе было. Вось толькі на чацвёрты дзень тыя…яго парэшткі з попелам і пылам з дарогі змялі, у скрыню склалі і пахавалі. А я хадзіла, дзіцятка насіла і толькі сабе дала абяцанне, што не заплачу, што дачку з яго вачыма нараджу без слязінкі, без гуку, каб толькі здаровая была, каб толькі ад яго не цела абвугленае засталося, а чалавек з ягонай крывёю і часткаю ягонага характару.

Айцец Аляксандр. Вечны адпачынак дай яму, Пане…

Ядзя. Хто б мне той вечны адпачынак даў… (сумна ўсміхаецца) Я як даведалася, пабегла на вуліцу, закрычала, каб завезлі мяне туды, да таго слупа, была страшная ў сваёй злосці. Я тады яшчэ маладая была, але настаўніцкі характар пальцам не задавіш, то і адвезлі, але блізка не пусцілі. Толькі бачыла здалёк чорную пляму, але яго ўжо там не было, а потым у труне закрытай хавалі і таксама адмовіліся адкрыць, бо цяжарная! Вядаеце, як памірае чалавек, то здаецца, што душа яго – як шаль тонкі, як павуцінне, адыходзіць, адлятае, але яшчэ як бы і злавіць яе можна, схапіць тое, чым быў твой чалавек. Ад майго ж і цела не засталося амаль што, падабентсва хіба знявечанае. І душа… Куды я ні кідалася, у які бок не хацела бегчы – не было і следу. У ветры развеяўся, па зямлі попелам паслаўся? Мой жа чалавек, ён быў большы за тую скрыню, у якой яго хавалі…Вось так, ксёндз, я яго і да гэтага часу шукаю. Ля магілы ўжо даўно зразумела, што не магу – не знаходжу. Кажу яму: «Валодзік», а слова гэтае як аб камень халодны б’ецца і нават рэха яго не ловіць. Холадна мне і пуста на магіле, не магу, прабачце.

Спрабую размаўляць з партрэтам – ды таксама не магу, занадта яго мала таго здымка. Хіба гэта яго вочы, плоскія? Бягу на двор, на голас ужо з ім сваруся, з ім і з Богам, каб хоць неяк мне далі знак, што чуюць. А як аб сценку гарох, пуста і ціха, айцец. Увесь час яго шукаю, а не знаходжу анідзе, ні сярод жывых, ні сярод мёртвых.

Цікава, узгадвалі мы Алега… Уладзіслававіча. Яны з Валодзем маім сябравалі, хоць той і не вучоны быў. І вось якраз Алег і быў адным з тых, што яго знайшлі. Мы потым шмат так размаўлялі, я ўвесь час паўтарала: «Алег, як няма Бога, то куды знік наш Валодзік? Ці ты верыш, што ёсць сэнс у існаванні чалавека, калі вось так усё, што з ім звязанае, можа згарэць ушчэнт і распасціся на атамы. Ды ладна цела, а душа? А голас яго, а смех, а подых? Дзе яно ўсё, калі неба няма?» І во, бачыце, айцец, Алег Уладзіслававіч нешта ў гэтым адчуў. І па фізіцы сябра пахаваў, і па душы зразумеў, што адбылося. А я… Недзе там і я памерла, Алесь. Не яго ў той скрынцы пахавалі, мяне.

 

Женя. А как ты относишься к идее о перерождении души?

Полина. Поскольку я – христианка, у меня есть сформировавшийся взгляд на этот счёт. Душа – наше вечное существование. И мне близка мысль о том, что моя душа остаётся моей. Ведь я же не стану деревом, не стану листиком, котом или каким-либо другим человеком. В условном раю я всё равно остаюсь собой. И, наверное, это и есть ответ на вопрос «насколько связано тело с душой»: в Библии говорится о том, что в день пришествия Христа тела восстанут из могил. И мы вернёмся в свои оболочки. В некоторых христианских традициях даже порицается кремация, потому что должны остаться хотя бы кости.

Женя. То есть ты всё-таки за то, что человек – это в первую очередь тело, и без тела он не может быть собой?

Полина. Не совсем, просто важен симбиоз. Даже в христианской традиции говорится о том, что Бог не просто послал дух, но и дал ему тело. То есть, Божий Сын – это «утелованный Бог». Мне кажется, что оболочка формирует нас, ведь все мы рождаемся разными. И наша душа, по сути, сильно зависит от того, какое наше тело. Понятно, что есть известные литературные образы. Например, Квазимодо – у него было «безобразное» тело, но прекрасная душа. Одно другому совершенно не противоречит, но, опираясь на опыт повседневной жизни, мы прекрасно понимаем: наше тело – наши ограничения. Нами могут править собственные комплексы, они же могут рождать злобу на других людей. И самым настоящим открытием в процессе работы над пьесой для меня стало то, что моё размышление о смертности человеческой души вывело меня к вопросу о взаимосвязи духа и плоти. Ясно, что первый слой пьесы – это любовная драма. Но мне важно, чтобы за этим стояло что-то        более серьезное, неоднозначное, сложное, вечное.

Женя. А какую роль для тебя играет именно сама тема любви, выразительно звучащая в пьесе?

Полина. В данном случае любовь – это средство исследования. Не думаю, что здесь лежит идея какой-то бесконечной верности… Хотя нет, эта линия тоже есть, но в более сложном виде: важна верность женщины своим чувствам. Она до последнего находится в уверенности, что её любимого нет в могиле, что его душа не упокоена. И такая преданность собственным ощущениям – это не что-то        очень обыденное, если ты живёшь в деревне. Она учительница, часть коллектива, её знают все, но при этом она не ходит на могилу к мужу, памятник уже повалился. И это стыдно, но Ядя всё равно не идёт туда, потому что не слышит там душу. Могила разрушается, все видят это. По сути, вместе с могилой разрушается и репутация Яди. В традиционных обществах, в маленьких городах, в деревнях за такие решения и поступки стыдят. Если ты в деревне выходишь работать на огород в воскресенье, то «за забором» тебя осудят за такое. Героиня остаётся верной своей любви, потому что всё равно остаётся рядом с Володей, хотя и не знает, где он. Во всех смыслах. Это делает женщину верной и себе молодой. Она не стареет.

Женя. Но вопрос «нестарения» очень тонкий. Ведь можно быть «молодым душой» в том смысле, что у тебя есть энергия, жизненный запал. У Ядвиги же совсем другая история. В её случае «остаться молодой» – это значит внутренне законсервироваться, навсегда остаться в событиях пятидесятилетней давности.

Полина. Это в любом случае травматизация. Я совсем не стремлюсь к тому, чтобы героизировать Ядю и пронесённую через всю жизнь любовь. Просто, к сожалению, девушка попадает в такие обстоятельства, где нельзя иначе. Было бы гораздо лучше, если бы она сама его похоронила, после этого начав двигаться дальше. Это то, чего бы мы желали своей знакомой, например, если бы с ней произошла такая ситуация. Но тут мы наблюдаем за тем, как обычная женщина справляется с собственной потерей и чувствами, которые не дают ей спокойно жить.

 

З’ява чацвёртая

Цёмна. Званок тэлефона. Чуецца, што чалавек устае з ложка і ідзе да тэлефона. Галасы Ядзі і Веры.

Ядзя. Ало. Слухаю?

Вера. *памылкі ў гаворцы зробленыя наўмысна* Ядзя, прывет, гэта Вера, ты ўжо можа спіш?

Ядзя. Добры вечар, Верачка. Ну як там сплю, во ляжу з вачыма закрытымі, але да сна далёка. Нешта здарылася, што ў такі час?

Вера. Ой, прасці, што падняла з краваці. Ну во Алег… Слухай, слабы саўсем. Я ўжо ня знаю, чым яго тут лячыць, відаць, пара сціраць шторы, пыль выціраць, бо скора гасцей у дом прыдзёцца зваць на эта самае, ой, не хачу гаварыць.

Ядзя. Божа, ну што ж тут зробіш. Мучаецца моцна, баліць яму што?

Вера. Ой, дзякуй Божа, толькі спіт многа, даже чуць-чуць есць, но я ўжэ панімаю, што эта ему перед смертью чуць лучшэ становіцца, знаеш, гаварат, што некатарые лежачые дажэ так і ходят перад смерцю.

Ядзя. Верачка, каб я магла дапамагчы толькі, ты скажы, як што. Гора-гора… Але што ж ужо…

Вера. Ядзя, я не знаю, можа гэта не сэр’ёзна, но што-та ён цебя просіць пазваць. Ты прасці, можа там ему нічэво важнава не нада сказаць, толька гаварыт: «Пазаві мне Ядвігу Цярэшка, я с ней должэн пагаварыць». Я вот сцеснялась цебе гаварыць, зваць, а тут просіць, аж забіваецца. Гавару, ладна, пазаву, еслі дайдзёт да нас.

Ядзя. Дайду, чаго ж, дайду! Мы ж сябры са школы, я буду толькі радая сустрэцца. Можа і цябе адпусціць на якія некалькі гадзін, ты ж, думаю, пры ім і сядзіш увесь час?

Вера. Авой, сяжу, баюся, што як уйду, то ён памрэ без мяне. А я ж з ім пачці пядзесят лет, во трохі толька меньшэ, а разве ж эта важна, всё равно шчытаецца, цэлая жызнь пачці.

Ядзя. Верачка, я прыду, хочаш, цяпер? Ці раніцай?

Вера. Не, цяпер то ужэ позна, яшчэ там пад тваім хутарам можа якія ваўкі ходзят. Вот заўтра часов в 12 прыдзёт врач, а патом давай і ты, Ядзечка, еслі можэш, еслі не занята. І толька не гавары нічыво нікаму, прашу.

Ядзя. Куды ж я занятая, ага! Значыць, на палову першай буду ў вас. Трымайся, дарагая, дзякуй, што пазваніла!
Вера. Ой, дзякуй, што прыдзёш, можа трохі чалавек перад смерцю ўспакоіцца. Гавару, што ты там ужэ такова хочаш расказаць, дзед, а он усё «Ядвігу пазаві, Ядвігу». Ну то можэт доўг які.

Ядзя. Здаецца нічога ня вінны, але хто ведае, што чалавеку напрыканцы прыходзіць… Добра, Верачка, да заўтра, добрай ночы!

Вера. Ой, дарагая, добрай-добрай.

 

Женя. Я еще словила себя на мысли, что, разлучившись с душой любимого, Ядвига и свою душу потеряла. Ведь полюбив Володю, она словно отдала ему всю себя. Внезапно погибнув, он словно забрал и её духовную часть.

Полина. Да, может быть, её душа просто отправилась за Володей, чтобы сказать ему «прости». Ведь в последнюю их встречу Ядя нагрубила ему. Это тоже повлияло на её дальнейшую жизнь.

Женя. Сумев в итоге попрощаться с любимым в каком-то удивительном метафизическом мире, она словно забрала у него часть себя, которую отдала много лет назад.

Полина. Это, в принципе, очень актуальный конфликт. Телу мы можем сделать «хорошо» – «сводить его к врачу», покрасить и расчесать волосы, но со своей душой мы не можем до конца найти контакта. Нам часто болит то, что начинает «болеть» против нашей воли: влюбляемся в тех, кого не хотим любить и наоборот. Человек всю жизнь исследует себя. Есть выражение: «Чужая душа – потёмки». Но зачастую как раз-таки наше собственное нутро оказывается более загадочным, таинственным для нас самих. Поэтому я отношусь к своей пьесе как к крику о душе.

 

З’ява сёмая.

На двары ля хаты, позні вечар. Ідзе да хаты цяжарная Маладая Ядзвіга, Валодзік нясе яе валізку, яна яго перапыняе.

Маладая Ядзя (раздражнёна). Не ўваходзь, пакінь тут рэчы, баюся, што бацькі спяць ужо. Я абяцала ім, што буду раней, заўтра ўсё ж прыедуць сваякі далёкія, то з раніцы маці на нагах будзе, а мне трэба ёй дапамагаць. Спадзяюся, не чакаюць ужо, а спяць…

Валодзік. Прабач, я не мог раней вызваліцца.

Маладая Ядзя. А я ўжо і не памятаю, як ты днём выглядаеш. Ноччу вяртаешся, раніцай, як сонца забярэцца, сыходзіш. Заўтра па мяне таксама прыедзеш апоўначы? Ці можа мне тут застацца на тыдзень які, усё роўна з сямейнага жыцця ў нас толькі спаць побач у ложку.

Валодзік. Ты ж ведаеш, такая праца цяпер, я аніяк не магу іначай.

Маладая Ядзя. Каб ты скончыў тэхнікум, то не было б у цябе такой працы, а як чалавек бы жыў з раскладам, выходнымі і адпачынкам.

Валодзік. Хіба ты не ведаеш, чаму я тэхнікум кінуў?

Маладая Ядзя. Ага, нібыта дзеля мяне і дзіцяці. Але гэта лухта. Мне ад тваіх цукерак, ад тваіх гасцінцаў, што ты недзе там знаходзіш, ані холадна, ані горача. Я цябе хачу побач, свайго мужа …і сябра.

Валодзік. Я ведаю добра, што такое жабрацкае жыццё. І калі есці няма чаго, і калі сціраюцца боты апошнія, а пра наступныя можна і ня марыць. Я вам такога жыцця не хачу.

Маладая Ядзя. А я не хачу жыцця, дзе я адна ўвесь дзень. Раней мы з табой шмат гаварылі, чыталі разам, хадзілі да сяброў хоць бы раз на якія пару тыдняў. А цяпер во як дзе збіраемся, то Вера з Алегам прыходзіць, ён заўсёды з ёй, а я – як удава ўсё адно.

Валодзік. Ты ведаеш, што пакуль я не магу іначай.

Маладая Ядзя. А я магу. І дай мне магчымасць жыць бяднейшай, але шчаслівейшай. Ужо мы з голаду не памром, ні ўдваіх, ні з дзіцём. У мяне бацькі ёсць, твая маці побач жыве. Ты ж анічога не бачыш, што ў свеце робіцца.

Валодзік. Бо не магу пакуль што.

Маладая Ядзя. То можа мне глядзець за цябе? Можа і жыць за цябе? Можа і бацькам і маці адначасова быць, пакуль ты забіваешся на працы.

Валодзік. Я ўсё ж унясу валізку ў хату ціхенька, яна цяжкая, табе нельга моцна напружвацца.

 

Женя. А чем для тебя в принципе является болото?

Полина. Я бы сказала, что «это спокойствие несмотря ни на что». И само название «Па балоту начамі ходзяць аблокі» уже говорит о том, что болото – место таинственное. Не мы там ходим, а что-то        удивительное, до конца неизученное человеком. Но при этом болото стабильно, понятно, потому и вызывает покой. Даже в своей опасности оно понятно. Ведь тёмный лес страшен тем, что мы не знаем, что может прятаться за деревом, в тени. Не знаем, в какой момент из-за куста выглянет голова. В болоте все понятно. Ты его видишь, ты его понимаешь.

Женя. Но при этом не видишь всё. Ты же не знаешь, что внутри. Сколько людей, душ там хранится.

Полина. На болоте ты спокоен потому, что ты его целиком видишь настолько, насколько можешь, хоть и не знаешь, что находится внутри. Но со своей стороны я чувствую, что могу установить с ним отношения, если буду приходить на его территорию с уважением, соблюдая его правила. Интересно, что на мне сейчас брошка в виде журавля с фестиваля «Жураўлі і журавіны» в Миорах, и именно эта птица – символ болота… И что бы там ни было, оно навсегда для меня останется тайной, загадкой, с которой как будто бы можно договориться, установить связь.

Женя. И неизвестность совсем не пугает?

Полина. Это та неизвестность, от которой мне не становится страшно. Конечно, в пьесе происходят жуткие вещи, но они меня пугают меньше, чем если бы моего героя убили другие люди, например. А болото хоть и забрало его, но в то же время как будто и оставило в вечности.

Женя. Получается, природа как создала человека, так она его и забрала.

Полина. Да, и это как будто честно, потому что, с одной стороны, человек погибает. А с другой, он остаётся таким, каким он был в день своего ухода из этого мира.

Женя. Это на самом деле тоже удивительно: разговаривая с тобой я понимаю: если болото тебя забирает, то забирает не просто так. Конечно, смерть – это всегда страшно. И болото – это всё-таки смерть, потому что человек тонет, задыхается, перестаёт быть собой. Но в то же время я вспомнила про комикс «Болотная тварь»: грязное, засорённое химикатами болото забирает учёного, превращая его в мутанта. В этом облике он получает возможность увидеть мир по-другому. Тут как будто бы очень много символизма. Даже если болото просто забирает тебя в свой мир, без перерождения, ты попадаешь в пространство природы. Странное, неизведанное, но… естественное.

Полина. У болота есть правила. Если ты их выполняешь, то велика вероятность, что оно тебя не заберёт, вы будете спокойно сосуществовать. А даже если ты и нарушаешь эти правила, то болото забирает тебя не потому, что оно зло, а просто потому, что это честно.

Женя. Это своеобразная компьютерная игра, когда человечки прыгают по квадратикам, а между ними – неизвестность. Ты просто прыгал, прыгал и не допрыгнул.

Полина. Да. Когда идёшь в подобные места, ты изначально подписываешь договор: если вдруг зайдёшь куда-то не туда, то исчезнешь навсегда. Ведь в наше время люди просто так на болотах не пропадают. Там созданы тропы, по которым можно ходить, арендуется специальная обувь, осведомленность гораздо выше, чем раньше. В каком-то смысле человек научился договариваться с болотом, поэтому оно и является для меня «честным» персонажем. Написанная мною история совсем по-другому бы воспринималась, если бы парень действительно разбился на мотоцикле.

Женя. Природа похожа на персонажа, способного влиять на всё. В сказках есть феи, которые ставят перед героем определённые условия в надежде, что он их выполнит. А потом происходит обратное. Фея вздыхает и делает то, чего совсем не хочет, но договор – такой договор.

Полина. Это очень важный момент в контексте того, что Беларусь для меня абсолютно не закрывается на людях, с которыми взаимодействую каждый день. Я сама из Минской области, и не хотела бы, чтобы вся Беларусь была либо деревней, либо чем-то        абсолютно современным, модернизированным. Я очень много езжу по стране, много времени провожу время в Браславском и Миорском районах. Там невероятно интересный симбиоз с деревней, традицией. Поэтому мне хочется, чтобы мы больше говорили про эти места, они прекрасные. Я встречалась там с удивительными людьми и судьбами. Мне жалко, что я про них мало слышу и мало рассказываю сама. Как автору мне не очень интересно исследовать человека, который живёт в большом городе. При всём уважении, при том, что я сама живу в Минске. Безусловно, у каждого своя жизненная драматургия, это абсолютно понятно и закономерно.

Цёмна. Гукі крокаў, зэдліку.

Алег. Вера, ці ты званіла Ядзі?

Ядзя. Алег, дарагі, гэта я, ты як?

Алег. Я вінаваты, Ядзенька, які я вінаваты.

Ядзя. У чым? Ты што гаворыш? Такая хвароба можа прыйсці да кожнага.

Алег. Я па Валодзьку вінаваты, Ядзя, я цябе падмануў.

Ядзя. Ты што, Алег?..

Алег. Не разбіўся ён, мы яго згубілі проста, не маглі знайсці тры дні. А на чацвёрты малец Тамашоўскі сказаў, што матацыкл яго ў бок балота ехаў. Мы туды кінуліся, а там, Ядзя… Там і стаяў ягоны матацыкл, Ядзенька, ля сасны.

Ядзя. Якой сасны?

Алег. Там ля сцежкі шырокай, па якой па журавіны хадзілі. То ж журавіны якраз пачыналіся, але дажджы былі, казалі людзі, што небяспечна. А ён, відаць, пайшоў і ўсё, а мы ўжо не знашлі, Ядзенька. (пачынае плакаць)

Ядзя. Алег, не хвалюйся, дарагі, дзе не знайшлі?

Алег. На балоце. Ён, Ядзя, ён патануў у балоце, відаць. Праваліўся недзе, толькі матацыкл знашлі, Ядзя. А яго цела не знайшлі, шукалі, а там былі гэтыя вокны, відаць, ну ў якія можна было праваліцца.

Ядзя. Але як жа, а слуп, а аварыя?

Алег. Ядзенька, дарагая, мы забаяліся, што ты пойдзеш холадам яго шукаць, ты б пайшла б.

Ядзя. Я пайшла б.

Алег. Я прыдумаў, Ядзенька, я, што мы матацыкл разаб’ем і падпалім, і скажам, што згарэў, а ні ты, ні маці яго старая б не палезлі ў скрыню тую глядзець, во так і прыдумалі.

Ядзя. Алег. Што ты кажаш такое.

Алег. Я ўсё жыццё перад табой вінаваты, усё. Я табе ў школе сваю прэмію падкладваў часам, за матацыкл той, за няпраўду сваю. А як ты хадзіла і казала, што не адчуваеш яго ў магіле, я потым плакаў, Ядзенька, як я плакаў.

Ядзя. А я за гэтыя гады ані слязінкі.

Алег. Бо няма яго ў той скрынцы, рэшткі матацыкла, анучаў нейкіх накідалі, каб цяжэй было, камяні два.

Ядзя. То дзе ж ён тады?

Алег. Ды на балоце, відаць, Ядзечка. Недзе там і застаўся наш Валодзька. Я так даўно табе хацеў расказаць, але потым думаю, а раптам кінецца туды, а потым ужо ясна стала, што столькі год прайшло, куды кідацца, ды й забылася… А мне во не забылася, Ядзечка, я не мог памерці, цябе падманваючы.

Ядзя. Колькі год прайшло… І куды прайшлі. Кату пад хвост.

Алег. У цябе ж дачушка, у мяне во дзеткі, добра мы жылі, Ядзечка, хоць і цяжка табе было, але годна, а як быў бы Валодзік… Ды што ж, забрала багна.

Ядзя. Навошта ён пайшоў туды?

Алег. А хто ж цяпер яго запытае. Ну я во можа хутка памру, на днях, то запытаю, але як табе перадаць, то ня ведаю (усміхаецца). Ён казаў надоечы, што збіраўся табе па журавіны паехаць, мяне з сабой клікаў, але я не змог тым вечарам. Думаю, то па ягады табе і дачушцы паехаў.

Ядзя. Жыві, Алег, жыві яшчэ, колькі зможаш.

Алег. А Валодзік, Ядзя?

Ядзя. А Валодзік…Жыві, дарагі, я на цябе не злуюся. Дзякуй, што расказаў. Жыві, дарагі

 

Женя. Расскажи с позиции своего опыта про это отличие традиционной жизни от городской.

Полина. Мне очень интересно «подсматривать» за людьми. У меня была знакомая девочка, которая жила на хуторе. Чтобы со школы добраться до дома, ей надо было либо проехать на автобусе 40 минут, либо идти пешком полтора часа. Если она опаздывала, то шла через три кладбища, одно из них – заброшенное еврейское. И вот она жила на хуторе за Друей, в лесу, от деревни остался только их дом. Как-то мы переписываемся, она присылает свои рисунки, а потом внезапно пишет: «Опять косуля ест капусту». И я понимаю, что люди живут на границе бытового и мифологического миров. Ещё у меня был коллега, он тоже из Браславского района. Его в детстве возили к бабушке. И только в осознанном возрасте он узнал, что хутор их семьи уже много лет входит в территорию заказника Ельня, крупнейшего болота на нашей территории. Ни родители, ни бабушка не осмеливались говорить детям, что они на болоте. Просто участок был обсажен ёлками так, чтобы у детей не возникало естественного желания куда-то зайти. Бабушка специально никогда не говорила детям про это болото, чтобы не вызвать их интерес. Это было открытие для меня. Вот мы сидим вместе, пьём кофе, и он делится мной своей историей, и я понимаю – вау, это же болотный парень, да? У меня как-то        устроилась связь с «болотными людьми». Я ей очень дорожу.

Женя. Как думаешь, если бы Володю похоронили самым привычным нам способом, его душа упокоилась бы? Или продолжила блуждать по миру?

Полина. Мне показалось, что болото – идеальное явление для исследования взаимоотношений с потерей. Когда ты видишь тело, знаешь, как человек погиб, процесс принятия и прощения проходит гораздо быстрее. Конечно, остались бы боль и разные этапы растерянности, попытки найти душу и понять, куда она попала. Просто смирение наступает чуть быстрее. А в данном случае болото ставит нас в идеальные условия для того, чтобы в растянутой перспективе посмотреть на процесс «заживления раны». Наверное, не случилось бы этого исследования, если бы Володя действительно разбился. Это была бы история про травму. Наверное, в течение всей пьесы мы хотели бы помочь Яде. Конечно, эта линия тоже важна для меня, но не считаю её первостепенной. У меня не возникает желания помочь героине. Если бы она просто не могла прожить свою потерю, то я бы просто захотела с ней поговорить. В условиях, когда всё гораздо понятнее, ты как зритель чувствуешь какое-то превосходство: по сути, есть инструменты, которыми можно решить этот вопрос, но ими почему-то никто не пользуется. В такие моменты ты немножко с «позиции сверху» наблюдаешь. Хочешь сказать: «Ну успокойся, сходи в церковь или к психологу». Как будто чувствуешь себя полноправным раздавать советы. Но сейчас в пьесе такие обстоятельства, которые нельзя просто взять и разрешить. Из-за этого более интересно наблюдать, проще сопереживать: ты понимаешь, что героиня в травме, но не понимаешь, как с ней бороться.

Женя. Ты сказала, что выросла в Центральной Беларуси. Эти места заметно отличаются от других областей – иная природа, другой ритм жизни. Как у тебя началась история крепкой-крепкой связи с уголками Беларуси, которые не были для тебя какой-то повседневностью?

Полина. Я родилась в Жодино и, в принципе, до сих пор частично там живу. Это большой промышленный город – 2 завода, 75 тысяч человек. В основном город состоит из пяти- и девятиэтажек. Его сразу строили таким высоким. Частный сектор только в тех районах, в которых я никогда не бывала. По сути, я – городской ребенок. Но у моей бабушки был дом в Барановичском районе. Мы каждое лето туда ездили. И у моей мамы, и у бабушкиной сестры, и у маминой бабушки всю жизнь была сентиментальная привязанность к этому месту. Мне это тоже передавалось. Если мы ехали в деревню, то внутри нас была бесконечная радость, потому что там мы можем просто спокойно проводить друг с другом время. На улице цветёт жасмин, мы собираем яблоки, сажаем картошку. Это очень счастливые воспоминания. В целом, я росла в полном понимании, что деревня, природа, возможность сидеть на траве – что-то        более живое для меня, чем жизнь в квартире. Кроме этого, мы приезжали именно летом – это же именно время внутреннего расцвета, когда включены все сенсорные приспособления организма. Вокруг запахи, цвета, тепло, ощущения, удивительные вкусы – вишни, яблоки. Так у меня и сформировалось понимание, что природа – это счастье. И как-то        12 лет назад я случайно попала в Друю, в Браслав, у меня там появились друзья. Тогда я вообще «сошла с ума по этому поводу» (смеётся).

Женя. А как сложилась любовь именно с болотом?

Полина. Я не могу однозначно ответить на этот вопрос. Просто самая большая моя любовь – это, наверное, озёра. Я немного русалка (смеётся). Мне необязательно плавать, готова просто очень долго сидеть и смотреть. Ни море, ни речка, именно озеро. А болото? Если, допустим, озёро – это что-то        родное, что ты очень сильно любишь, то тяга к болоту – результат какой-то удивительной встречи, которая однажды произошла и оставила неизгладимое впечатление. Я просто попала на Ельню и обалдела. Знаешь, как бывает с людьми: можешь один или два раза в жизни встретить какого-то необычного человека, но это впечатление останется с тобой надолго. Конечно, я была там не два, не три раза, а гораздо больше… Но болото так и осталось для меня явлением не до конца понятным, неизведанным, но очень привлекательным. Но не могу сказать, что там я ощутила свой «дом». Скорее это загадка, которая уже много лет не отпускает меня.

Женя. Мне кажется, это здорово, когда ты можешь бесконечно изучать те места, которые, казалось бы, должны быть изучены тобой вдоль и поперёк. У меня такая ситуация с Гродно.

Полина. Просто существуют разные типы отношений. Есть друзья, с которыми вы очень похожи, вам максимально комфортно друг с другом. А есть такие друзья, с которыми ты не стал бы жить и проводить вместе каждый день. Вы встречаетесь раз в месяц, но ваша инаковость зажигает интерес, рождает крепкую связь. Если, допустим, озеро Браслав – «более ландшафтный», спокойный лучший друг, даже родственник, то болото – это то, что привлекает своей инаковостью.

Женя. Ты говоришь, что у тебя крепкая связь не просто с водой, а именно с озёрами. В чём для тебя заключается разница между озером и рекой, например?

Полина. Летом я много думала об этом. Вообще, Браслав – прекрасный город, чтобы думать об озере (смеётся). В центре есть Замковая гора, на ней стоят качели и лавочки. Ты сидишь на краю этой горы, с одной стороны на тебя смотрит огромное озеро Дривяты, с другой – маленькое озерцо в центре города. Я много времени там сидела и размышляла о том, что почему я так люблю эти места. И, знаешь, река всегда интересная, в ней есть движение, жизнь. Но она никогда не остаётся с тобой. Она постоянно пытается от убежать. Вода, которую ты видишь сегодня, уже никогда не будет водой, которую ты увидишь завтра. Река идёт своей жизнью. У вас нет возможности просто даже укрепить связь. А озеро стабильно, оно остаётся с тобой сегодня, вчера, позавчера. Конечно, ты многого в нём не знаешь, многого в нём не познал.

Женя. Оно физически не меняется, но всегда разное, потому что ты видишь его разные грани.

Полина. Да. Мы встречаемся с озером каждый день, но мы каждый день разные. Вот я – Полина, но у меня сегодня хорошее настроение, завтра очень плохое… Знаешь, это как надёжные отношения. Несмотря на то, что вы каждый день чувствуете себя по-разному, злитесь, радуетесь, устаёте, вы всё равно вместе. И от озера у меня есть ощущение, что оно находится рядом, его можно постоянно познавать. Например, в Браславском и в Дривятах живут реликтовые рачки, которым очень много миллионов лет. То есть в глубине озера живёт что-то        в прямом смысле очень древнее. И я знаю, что могу ещё много нового себя открыть в том, что с какой-то стороны может показаться мне изученным.

З’ява другая.

Сцэна зацягнутая дымам, здалёк чуецца голас Ядзі. Яна ходзіць на беразе балота і чытае казку, цяжка дыхае, трымае нешта ў руках.

Ядзя. Па балотах начамі ходзяць аблокі. Спускаюцца з неба, сыходзяць да самай багны. Даплываючы да чорнага возера, збіраюцца ў кола і круцяцца вакол вады, хаваючы ў карагодзе плывучы востраў. На востраве тым –бярозка, а пад ёй купінка, на ёй сядзяць душы памерлых, па якіх галосяць. І пакуль востраў плыве, а аблокі хаваюць яго, сядзіць душа і выглядае – ці не прыйшоў да яго хто. І плыве колькі гадзін, і як не прыходзіць да душы памерлай яе чалавек, так яна і сплывае з востравам у нябыт, пакуль чарга яе надыдзе. А як сплыве, аблокі распускаюцца, і падымаюцца сустракаць сонца. І вострава тады — як не было. Толькі раса. І ў кожнага чалавека – свая ноч, каб на спатканне з душой памерлага прыйсці. Бо балота ўсё мёртвае захоўвае, а ўсё жывое забівае. І ноч толькі адна. Адна ноч, ты чуеш? (Ядзя разгублена сядае на мох). Валодзік! Божа мой, які Валодзік, чаго я чакаю. Валодзік! Хоць можа тут ты мяне пачуеш. Я столькі год цябе шукала, а цяпер во ведаю, што ты тут. Вядома, да цябе не дакрануцца, але ўжо не вецер і попел у скрыначцы, ты недзе тут мой чалавек, можа цяпер мяне пачуеш. Ага, пачуе… Божа! Ну хоць Ты! Якімі такімі шляхамі Ты мяне па жыцці вёў, каб я тут аказалася» ў цемры і цені смяротным»? Як смешна было памерці вось тут і вось так. Але хоць бы і побач былі, засталіся б у багне, як мушкі ў бурштыне.

На заднім фоне плыве востраў, на якім пад бярозкай сядзіць Валодзік.

Валодзік. А ўсё ж ты паверыла ў маю казку, га?

Ядзя. Валодзік!..

Валодзік. Не, любая, табе да мяне нельга! Стой там, толькі так. Уяўляеш, не бачыцца вечнасць, каб вось так, праз ваду. Але хоць так! Не варта да мяне, я халодны.

Ядзя. А я старая зусім, як ты пазнаў мяне?.. Я ўжо часам і сама сябе не пазнаю. Прабач мне, што я так выглядаю.

Валодзік. Усе жывое прыгожае, Ядзя! А ты дык асабліва, заўсёды. Я сумаваў па табе ў месцы, дзе немае часу, болей за вечнае, разумееш? І я не разумею! Анічога, уяўляеш. Такія складаныя думкі людзі часам спрабуюць асягнуць, а мы з табой во, сустрэліся ў дзіцячай легендзе, што мама мне чытала, каб па бацьку не плакаў. Ты ж па мне не плакала, Ядзя?

Ядзя. Я не верыла, што ты ў труне. Крычала табе, шаптала, праз Бога і Божую Маці перадаць хацела, а ні разу так і не здолела.

Валодзік. Мне не чуваць тут, каханая, толькі цішыня ды жабы.

Ядзя. Ці не… холадна табе?

Валодзік. А не… Не перажывай.

Ядзя. Я ўсё жыццё збірала словы, каб табе сказаць, паўстогоддзя ўсё чакала, што можа неяк думка мая да цябе прарвецца, а цяпер во быццам ня маю, што сказаць.

Валодзік. Ці стала ты пісьменніцай?

Ядзя. Не стала! Хіба толькі аднойчы расказ мой надрукавалі ў газеце, далі ганарар невялічкі. На яго купілі Волечцы ровар. Волечка! Наша дачка! У яе твой твар!

Валодзік. Волечка… Я не ведаю, але люблю Волечку!

Ядзя. Вы б сябравалі, Валодзік. У нас цудоўная дачушка. А ў яе ўжо свае дзеці. Ты дзядуля тройчы!

Валодзік. Дзядуля! Божухна, я ж і бацькам стаць не паспеў…

Ядзя. Ты плачаш?

Валодзік. Думаю, плачу. Душой плачу, бо целам я ж анічога аніяк. У багне не да слёзаў.

Ядзя. І я не плачу, усе гэтыя гады не плачу. Сталася каменем, каб выстаяць.

Валодзік. Ты ж мая моцная. А ці ты шчаслівая?

Ядзя. Ну цяпер то так, я ж цябе знайшла нарэшце. Зараз во так лягу – і можна з табой застацца. (кладзецца і праз ваду працягвае руку Валодзіку).

Валодзік. Няможна. Тут самотна і ціха, халодна і сыра. Не для цябе тут.

Ядзя. Але не для мяне і там! Я ўсё жыццё паклала на тое, каб зразумець, што цябе няма болей. Уяўляеш, я ж у Мінск пераехала, вывучылася, а не змагла там жыць, вярнулася. Усё цягнула мяне, цягнула назад, а куды дакладна – не магла зразумець. І ты – ведаю, што памёр, а на могілкі не іду, не веру, што ты там. І што жывы – не веру. Ты прабач мне, Валодзік, твой помнік абваліўся зусім, мне сорамна.

Валодзік. Дык мяне ж там і няма, які там помнік. Пусты камень халодны, хай хоць рассыплецца.

Ядзя. Ты напраўду тут?..

Валодзік. Ага, як бачыш. Я тады за журавінамі паехаў табе, як во ўчора было, хоць і як бы вечнасць прайшла. Я нават назбіраў! (падымае з зямлі вядзерца, прасоўвае) Табе і… Волечцы!

Ядзя цягнецца, але ён адумваецца і адрывае руку.

Валодзік. Не, нельга! Не тваё гэта месца, не цягніся болей. Табе жыць яшчэ трэба. Тут халодна.

Ядзя. Я гэтыя гады і жыла за цябе толькі, не за сябе, і глядзела за цябе… А! Я ўсё ж напісала кніжку, уяві сабе! І не проста так напісала, а пісала як дзённік, кожны дзень, усё тое, што табе хацела распавесці і не магла, што ты павінен быў пражыць сам, на свае вочы бачыць, усё пісала. І ведаеш, дурная, я табе прынесла, вунь у мяшочку сшыткі! Ты толькі ўслухайся, прынесла сшыткі (павышае голас) НОЧЧУ! НА БАЛОТА! КАБ ЗАЧЫТАЦЬ ІХ СВАЙМУ ПАМЕРЛАМУ ПАЎСТОГОДДЗЯ НАЗАД МУЖУ!.. Заслужаная настаўніца беларускай мовы, Ядзвіга Міхайлаўна, ноччу на балота пайшла шукаць плывучы востраў, Валодзік, што са мной зрабілі гэтыя гады…

Валодзік. Анічагуткі! Ты такая ж, як была. Я ведаў, што мая Ядзя прыйдзе аднойчы. Я толькі гэтым жыў. Жыў, ты бачыш… Усё роўна хочацца да жыцця гэты стан параўноваць, але далёка не жыццё гэта, любая.

Ядзя. Я не магу так, мы столькі з табой не пражылі разам, мы столькі з табой павінны былі прайсці. А я… Я яшчэ і пакрыўдзіла цябе ў апошнюю сустрэчу. Каб ты ведаў, як я ненавіджу той дзень за тое, што ён быў. Як я сябе ненавідзела ўсе гэтыя гады, што апошнім, што сказала табе, было «Можа мне і жыць за цябе?» Як быццам і я гэтую бяду на нас наклікала, на дзіцятка нашае. Як я магла цябе так пакрыўдзіць.

Валодзік. А я не пакрыўдзіўся тады, табе цалкам слушна балела. Шкада толькі, што ты потым столькі год правяла з гэтым болем… Але цяпер ты адпусці. Не дакарай сябе.

Ядзя пачынае зноў да яго цягнуцца.

Ядзя. Пусці мяне на востраў, калі ён вечны, то там абодва і застанемся. І я табе ўсё перакажу. І ты мне.

Валодзік. Нельга так, не пушчу. Не тая гэта вечнасць, якой ты заслугоўваеш.

 

Женя. А расскажи про свои отношения с белорусской литературой.

Полина Я очень люблю дневниковую форму. И, наверное, в белорусской литературе самыми интересными для меня оказываются люди, которые её создавали. Одним из наиболее дорогих для меня авторов является Владимир Короткевич. Даже не столько его художественная литература, сколько мемуары. Потому что, на самом деле, если заниматься изучением Короткевича, то открываешь, что его произведения – это во многом «фанфики». То есть, например, его первый роман – вольная переработка истории о его несчастной первой любви. И когда ты раскрываешь для себя такую особенность творчества Короткевича, внутри тебя возникает какое-то очень трогательное чувство. Читаешь, например, «Чазенію», где главный герой защищает свою любимую от мистического зверя, осознаёшь: это пишет Владимир Короткевич, который не защищает каждый день людей от странных магических существ, но он бы очень хотел этого. В героях начинаешь видеть самого автора. Ещё меня всегда успокаивают книжки Янки Брыля. У него есть собрание миниатюр, просто описываются какие-то жизненные моменты, в которых проявляется само «движение души». Это меня очень привлекает и по-человечески, и в творчестве. Наверное, потому мне и тяжело писать – не люблю выдумывать. Мне кажется, жизнь гораздо более замысловатый художник, чем все мы. И мне хотелось бы описывать истории, которые знаю и вижу, которые происходят со мной. Но при этом это ставит меня на грани этики: важно не обидеть человека, о котором я пишу.

Женя. Я помню, что на лаборатории и после неё тебе было непросто искать язык своей пьесы. Какие этапы поиска внутренней связи с историей и её формой тебе пришлось пройти?

Полина. Это было тяжело, потому что, когда ты работаешь сам над каким-то художественным текстом, это исключительно ваши отношения. Вы друг с другом устанавливаете своеобразные дедлайны. Текст словно говорит: «Вот, Полина, у тебя есть два дня, чтобы меня написать». С тобой могут происходить ситуации, которые способны приоткрыть тебе портал к изучению какой-то сложной, неоднозначной темы. Одна случайная рана распахивает тебе «окошко», чтобы ты посмотрела, как она болит, где болит, в каком месте твоей души и тела. Но через пару дней всё это начинает «затираться». Ты кому-то        рассказал о своей боли, потом поспал, поел. И окошко закрывается. Эта тема сказала, что до следующего раза ты уже не увидишь её теми глазами, которыми видел в процессе, в моменте. Когда текст выставляет тебе рамки – это одно, но когда эти рамки выставляются с внешней стороны, например, условиями лаборатории, то становится очень сложно. Приходится себя уговаривать искать, писать, постигать. И когда в первый день не получается, во второй тоже не получается, ничего не вяжется, то ты начинаешь чувствовать панику, напряжение, ответственность. И всё это кричит громче, чем твой внутренний голос. Условия лаборатории также создают возможность для непроизвольного подключения к историям других людей. Это и здорово, и тяжеловато, так как ты становишься «многоканальным» – в тебе «варится» не только твоя тема, но и конфликты, замыслы других людей.

Женя. Помимо этого, со всех сторон идут разные предложения, несогласия, взгляды. Очень легко испугаться и делать так, как считают другие, но не ты. Ты словно перестаёшь быть автором. Теперь ты уже исполнитель. Хотя изначальные цели, задачи лаборатории противоположные.

Полина. Наверное, я родилась с умением доверять себе в каких-то вопросах. Я очень компромиссный человек, если дело касается работы и бытовых вопросов. Но вот когда делаю что-то        непосредственно своё, что не влияет на благополучие других людей, становлюсь очень самостоятельной. Я понимала, что если напишу плохую пьесу, то это будет исключительно моя проблема, которая не повлияет на жизнь других. Будет просто моя плохая пьеса под моим именем. Например, мне предлагали сделать так, чтобы героиня пришла на болото и встретилась с медведем. Я понимала, что в таком случае Ядвига перестанет быть тем человеком, которым я её вижу. Мне важно до конца создавать свою реальность, чтобы дорисовывал её не кто-то        другой, а я. Я же несу ответственность в первую очередь перед собой и своим текстом. Я пообещала ему, что напишу его, что это будут наши только отношения. Безусловно, я прислушивалась к советам, они были ценными, но при этом для меня это очень интимная связь, в которую я допускала других людей до определённой границы. При этом у меня ещё нет навыка фильтровать и понимать, какая из дорог правильная, поэтому хочется идти просто по своей тропинке. Конечно, ещё многое зависит от цели, контекста. Можно писать на определённую тему, и тогда очень важно слушать экспертов в этой области. Если вдруг нужно написать подростковую комедию, ты, естественно, пользуешься инструментами, которые предназначены для работы над такими жанрами. Но когда у тебя есть только ощущение, и тебе надо его превратить в текст, то чужие инструменты могут тебе навредить.

Женя. Ты говоришь о том, что не любишь выдуманные истории. В то же время тебе тяжело обращаться к личностям других людей. При этом на сюжет твоей пьесы тебя вдохновили истории реальных, знакомых и незнакомых тебе людей.

Полина. В данном случае у меня получилась мозаика из очень маленьких камушков. Всё-таки за моими персонажами нельзя увидеть конкретных личностей, потому что реальных прототипов нет. В каждом из героев есть много частичек других людей, но ни одна из этих частей не является полноценным человеком.

Женя. А планируешь ли ты продолжать свои отношения с драматургией?

Полина. Я получила огромное удовольствие от этого творческого процесса, но при этом поняла, что мне нужно гораздо больше погружения в мир своих идей и самой драматургии. Хочется понять, по каким законам она работает. Я всё это считываю, но на интуитивном уровне. К сожалению, ритм моей жизни пока не позволяет замедлиться и встретиться с этим делом так, как я этого хотела бы. Поэтому очень жду момента, когда смогу воссоединиться со своим текстом. Возможно, я уже посмотрю на него другими глазами. И когда встречусь с чистым листом, который возникает перед каждым автором, это будет встреча с моим собственным лицом.

 

Пані Аня (яшчэ далёка). Ядзвіга Міхайлаўна! Ядзвіга Міхайлаўна! Вы тут?

Ядзя. Валодзік, што ж такой, за мной прыйшлі! Мяне шукаюць.

Валодзік. Канешне, ты ж патрэбная людзям.

Ядзя. А мне яны – не. Я ўсе гэтыя гады шукала цябе, пісала табе, нават не спадзявалася, што пачуеш, а тут во бачу і нават магу дакрануцца… (спрабуе цягнуцца)

Пані Аня (крыху бліжэй). Ядзвіга Міхайлаўна! Вы ведаеце, як я баюся балота, дзякуй Богу, хоць сонца ўстае!

Ядзя. Сонца ўстае, Валодзік, сонца, ты зараз знікнеш!

Валодзік. Як я шчаслівы што цябе шукаюць. Трымайся дзеля Волечкі, дзеля ўнукаў, не цягні да мяне рукі… Адсунься! Ніколі не слухалася нікога, дык паслухайся ўпершыню – адсунься. Не тваё гэта месца, не тут табе паміраць.

Ядзя. Туман рассейваецца…

Валодзік. І я разам з ім….

Пані Аня (крыху бліжэй). Ядзвіга Міхайлаўна!

Ядзя (перастае цягнуць рукі). Ты толькі чакай мяне там, дзе б ты ня быў, Валодзік.

Валодзік. А ты толькі не спяшайся.

На сцэне з’яўляецца Пані Аня, адначасова з тым, як знікае востраў. Пачынае світаць.

Пані Аня (падбягае да Ядзі, абдымае яе, аглядае). Нічога сабе! Я ўжо і ня верыла, што змагу знайсці вас. Ну матка Боска! А я думаю, чаго мне гэта казка ў галаву ўлезла, пра балота, а вы вунь таксама з ёй носіцеся. Ці вы ў парадку?

Ядзя (суцішана). У парадку, Анечка.

Пані Аня (абдымае, глядзіць на сшыткі). То хіба тут не тыпаграфія і не выдавецтва, Ядзвіга Міхайлаўна, да Мінска і Масквы далёка таксама.

Ядзя (суцішана). Дзякуй, што прыйшла па мяне.

Пані Аня. Падзякуйце, што без міліцыі ды без дачкі вашай, хацелі во ўжо вызваньваць, ды я думаю – дай праверу адну ідэйку. Відаць, усё ж добра вас ведаю, га!

Ядзя. Прабач мне за клопат.

Пані Аня. Ці … яму… вы ўсё ж сказалі «прабач»?

Ядзя. Сказала, Анечка.

Пані Аня. Ну то добра, а цяпер во давайце ўставаць і выходзіць трохі, бо трэба яшчэ і ксяндзу сказаць. І «усё добра», і «прабач», і «добрай раніцы», хоць і не спаў, я думаю.

Ядзя. А раніца сапраўды нейкая асабліва добрая.

Пані Аня. Самы час, як тыя аблокі, пакінуць тэрыторыю халоднага і мокрага балота, Ядзвіга Міхайлаўна. (бярэ сшыткі, пад руку бярэ Ядзю і выходзяць разам са сцэны)

Канец.